Как ни хвалили «Машину времени», самому Уэллсу это произведение казалось суховатым. Скорее всего ему не хватало там разработанных характеров я бытовой достоверности. Bо всяком случае, о том, как его тянуло к чему-то простому, можно даже сказать повседневному, легко судить по двум его вещам, появившимся сразу после «Машины времени». В 1895 году вышла фантасти­ческая повесть «Чудесное посещение», где действие происходит в обычной английской деревне, а в 1896 году - юмористическая бытовая повесть «Колеса фортуны». Там ради повседневности Уэллс фантастикой уже совершенно по­жертвовал. Но приобретенный опыт не пропал даром.

В фантастическом «Чело­веке-невидимке» Уэллс уже выступает во всеоружии реалистического мастер­ства. Фантастическое вторгается в застойную жизнь крошечного провинци­ального города, который и дальше вел бы свое сонное существование, если б не эта неприятность - столкновение с необычным. Но - вот в чем торжество о «реалиста фантастики»! - само это необычное по-своему, весьма заурядно. Фантастическую ситуацию создал человек талантливый, заметный, но при этом и недостаточно крупный. Четыре года спустя после «Человека-невидимки» Уэллс написал рассказ «Филмер», где великий изобретатель изображен как существо в человеческом отношении уже совершенно ничтожное. Он и потом не раз с горечью писал о «частичности» всякого человека по отношению к богатству потенциальных возможностей, заложенных в человеческом суще­стве как таковом. На своего невидимку Гриффина Уэллс еще не смотрит с та­ким презрением, как на Филмера. Он жалеет его, он искренне сочувствует ему, рассказывая о безвыходной ситуации, в которую тот себя поставил, и он вызы­вает наше к нему сочувствие. К тому же Гриффин отнюдь не нарисован как «человек без качеств». Он самососредоточен, раздражителен, готов идти напро­лом. Черты не очень, конечно, симпатичные, но именно они делают его живым человеком, а мы ведь только в этом случае и способны сочувствовать герою. Тем более что в произошедшем виноват никак не он один...

Трагизм ситуации «Человека-невидимки» отнюдь не исчерпывается про­тивостоянием гениального одиночки-изобретателя и косной толпы. Те самые стимулы, которые превращают мирных обывателей в кровожадную стаю, ры­щущую по следу невидимки, воплощены в нем самом. Разница даже где-то в пользу обитателей Айпинга - городишка, где он остановился. Вне случай­но возникшей экстремальной ситуации, это люди добродушные, безобидные, не без недостатков, конечно, но кто из нас без греха? Иным рисуется Гриффин. Он предан своему делу, и мера этой преданности такова, что дело начинает ассоциироваться для него с ним самим. Что же, в этом зачастую и состоит психология исследователя. Тем более - работающего в той области, в какой работает Гриффин. Он медик из той героической породы, которые ставят эксперимент на себе. Он и его дело теперь уже окончательно неразделимы. Но здесь-то и обнаруживается социальная подоплека романа Уэллса. Он напи­сан не только об ученом, но и о мещанине во всей заданности его человеческих свойств. Гриффин, в отличие от окружающих, все время находится в той экстремальной ситуации, которая для них возникла неожиданно и на время. И его качества - это их качества, только дремлющие до поры до времени где-то в глубинах сознания. Уэллс однажды сказал, что в мире существует два вида морали - «мораль служения» и «мораль стяжания». На примере Гриффина мы видим, как легко одного типа мораль перерастает в другую. Гриффин служит делу, но дело-то должно служить ему самому. Значительность цели научной лишь помогает расширить масштаб цели личной. А она состоит в том, чтобы возвыситься любой ценой, встать над людьми, компенсировать прежнюю свою незначительность абсолютным всевластием. Если нужно (да так и проще всего!) - при помощи жесточайшего террора. А ведь эта повесть была написана почти за четверть века до того, как люди услышали слово «фашизм»! «Человек-невидимка» - глубокий социально-психологический роман. Уэллс выслушал немало похвал по поводу того, какими реалистическими и убедитель­ными средствами была разработана у него фантастическая посылка. В этом смысле «Человек-невидимка» считается романом образцовым, и он непременно упоминается во всех рассуждениях об отношениях фантастики и реализма. Однако реалистичность этого романа никак не сводится к уровню стилистиче­ского приема. Скорее напротив: именно социальная «заземленность» романа помогала Уэллсу с такой легкостью отыскивать реальные приметы фантастичес­ких ситуаций. Здесь каждый человек (да и каждый предмет!) ведет себя «как положено», потому что Уэллс в совершенстве знает и этих людей и этот быт Как часто фантасты переносят действие своих произведений в далекие экзоти­ческие страны! Это понятно - они хотят усилить необычность ситуации, под­крепив ее необычностью обстановки. У Герберта Уэллса задача иная. Он стре­мится выявить не открывшиеся еще возможности привычного. Как удивительно выглядит, например, рубашка, снимаемая невидимым человеком! Фантасти­ческое прямо вторгается у него в быт, переворачивает его, но по-прежнему с ним соседствует, частью даже через него выражается.

По этому же пути пошел Уэллс и в следующем своем фантастическом ро­мане - «Война миров». Он рассказывал потом, как, оказавшись со своим братом Фрэнком в каком-то очень мирном уголке графства Серрей, услышал от него: «А представь себе, что вдруг какие-то обитатели другой планеты свалились бы с неба и отсюда начали бы крушить всех направо и налево». Уэллсовские марсиане и высадились вскоре в подобном же мирном уголке и двинулись на Лондон через знакомые автору места.

Впрочем, к этой книге Уэллс был готов уже очень давно.

Скачать статью целиком:

  DOC 64 KB